Казанская духовная семинария Казанская духовная семинария
  •  Главная страница / Библиотека / Дипломные работы выпускников КазДС, рекомендованные к печати / Кузьмин В.И. Основное богословие как уяснение места веры в структуре бытия. / Глава 1 /

Истина веры

1.4.1. Вера и наука

Как соотносится между собой рациональная сторона человека, разумная его сторона и конфессиональная, т.е. его структура верующего существа. Совместима ли вера и разум или же они друг другу противоречат? Этот вопрос беспокоил и продолжает беспокоить мыслящих людей с самой древности. Еще в трудах Тертуллиана содержатся резкие выпады против интеллекта, разума, против ума, да и сам апостол Павел пишет: «Ум кичит, любовь назидает». Особенно обострилась эта конфронтация в XVIII столетии. Именно в XVIII веке происходит наиболее интенсивное расхристианивание Европы, потом этот процесс добирается и до России. Пафосом этого процесса является противопоставление веры и разума, религии и науки. Если церковные деятели проблематично ставили этот вопрос, то уже безбожная культура однозначно определяет религию, как нечто устаревшее, как нечто слабенькое по сравнению с тем, что призвано ее заменить – наука. Естественный разум подвергся здесь фундаментальному языческому соблазну - соблазну считать себя инстанцией, полномочной судить христианскую веру.

Когда христианство явилось в мир, языческий разум квалифицировал его как учение неразумное, безумное. Затем попытки заменить веру философией дали жизнь гностицизму, с которым христианству пришлось выдержать борьбу, не оконченную, впрочем, до сих пор. Еще в IV веке св. Григорий Нисский, полемизируя с воззрением богослова-рационалиста Евномия, создал теорию специально-христианского знания, располагающегося за границами познания рационального. Библия не энциклопедия естественнонаучных и исторических знаний, "а божественное откровение совершенно неведомой и совершенно недоступной для положительной науки конечной истины о мире и человеке". 1 До этой истины разум самостоятельно дойти не может, и потому "слово человеческое никогда не истинее слова богооткровенного". 2

Заметим, что выводы Григория Нисского не охладили пыл рационалистов. Спиноза и Гольбах, французские адепты храма Разума, штатные советские атеисты - сколько людей с радостью хваталось за противоречия в Библии, гордясь, что оказались "умнее" древних! Но ведь еще Давид знал, что "всяк человек ложь", ибо разум его, ограниченный принципиально непреодолимыми преградами, не может быть судьей истины в ее полноте. Мыслители XX века убедительно показали, что противоречия (антиномии) в Новом Завете объясняются только свойствами человеческого мышления 3 и что сама современная наука окончательно похоронила рационализм. 4 Тем не менее и в XX веке разум человека, впитавший "научное мировоззрение", так же сопротивляется христианской вере, как это делал в древности разум языческий. Такой человек, констатирует Бердяев, скорее готов принять любую другую религию, только не христианство, и легче всего становится пантеистом. Пантеизм, удовлетворяя религиозную потребность, одновременно уживается с материализмом и атеизмом, упраздняя личность путем растворения ее в мировой жизни. 5 Этим наблюдениям идеально соответствует мировоззрение Циолковского, создавшего панпсихистскую теорию "ощущающего атома". 6

Даже если допустить, что наука откроет все возможные закономерности в природе, все равно, даже при таком развитии положительной науки, для нашего познающего мышления все-таки неизбежно будет оставаться нерешенным один капитально-важный вопрос: какой смысл во всей наблюдаемой и изучаемой нами действительности мировых сил? К чему же именно, в конце концов, направляется весь, наблюдаемый и изучаемый нами, бесконечно сложный и бесконечно богатый процесс мирового развития.

Положительная наука не ставит и не может ставить себе этого капитального вопроса по той простой причине, что в пределах опытного исследования природы он совершенно неразрешим. Ведь на самом деле, хотя мир и представляет собою для нашего познающего обширную книгу, однако эта книга, в эмпирически данном составе ее, оказывается для нас книгой без начала и без конца.

Поэтому чтобы разрешить вопрос о противоречии разума и веры необходимо сделать различия о двух типах разума: разум технический и разум глубинный. Из-за смешения этих типов разума и происходят недоразумения между представителями науки и верующими людьми.

Технический разум играет огромную роль в современном мире. Все научно-технические достижения основаны на употреблении именно этого типа разума. Но такой разум ограничен и ограничен он как раз той областью, которая является для человека самой важной. Можно узнать все законы мира, а потом как Екклесиаст сказать: «Все суета и томление духа», потому что смысл, который мог бы напитать душу человека в этом не обнаруживается. Есть вопросы, которые не сводятся к техническим достижениям и научным открытиям. Разум, который определяет цель и смысл человеческого существования называется духовным разумом или глубинным.

В вере разум не отрицается, а используется. Разум хоть и связан своей конечностью, но он способен трансцендировать самого себя. Человек принадлежит каким-то образом бесконечности и стремится осознать ее разумно. Этим и отличается человек среди живых существ мира. Начатков разума не лишены и животные. И может быть в некотором смысле технический разум животных иногда превышает и человеческие возможности. Бобры, например, строят себе совершенные жилища среди воды, учитывая напор воды, химические и физические свойства воды и древесины. Но животные не наделены способностью трансцендировать свой разум.

Парадоксальным образом разум только тогда становится настоящим разумом, когда он перестает быть разумом, т.е. когда выходит за свои пределы. То есть разум существует как предварительное условие веры, а вера всегда существует как исполнение разума. Природа веры и разума очень близки друг к другу. Верить можно только тогда, когда знаешь (разумеешь), во что нужно верить, и знать можно только тогда, когда веруешь, что объект знания действительно существует . 7

Существующие возражения технического разума против разума веры не всегда беспочвенны. Здесь уместно задать вопрос о качестве духовного разума. Мы много говорили о наших возможностях способностях, о нашем родстве с бесконечным, но фактически мы всегда имеем дело с испорченным состоянием нашего духовного разума. Технический разум чаще всего адекватен своим задачам. Теоретическая физика, космология достигает необыкновенных успехов с помощью этого орудия, которое называется разумом. А наш глубинный разум, наш свободный, творческий человек терпит поражение за поражением. Разум человека никак не может подчинить себя тому предельному, на познание которого он рассчитан.

Человек находится в состоянии отчуждения от своей истинной природы. Мы всегда находимся в рабстве каких-то мнений, течений и никак не можем превзойти этот земной обыденный уровень. Полагая, что мы обладаем совершенным разумом с его способностью бесконечного превосхождения, фактически, на самом деле в религиозной жизни человечества крайне редко возникают эти явления превосхождения, явления ослепительного сияния вечности в условиях нашего конечного мира. Эти проявления бесконечного в конечном, обнаруживаемые, осознаваемые нашим духовным разумом, как раз и называется Откровением. Откровение - это рационально, разумно воспринятое, выраженное проникновение, вторжение бесконечного в конечное.

Мы должны выйти за пределы наглядного опытно-эмпирического данного. Есть вещи, которые эмпирически не даны и экспериментально не удостоверяемы, не верифицируемы. Сущность не подается экспериментальной проверке, которая лежит в основе всех наук. Науки основаны на проверке любого суждения, гипотезы, положения. Если нет возможности проверить, то это не наука – это уже сказки, предания. Философию проверить можно, но это будет проверка не эмпирической, в смысле науки, а будет опытом бытия человека.

Наука занимается частными областями человеческого бытия, а вера и религия, как систематическая организованная вера занимается предельными вопросами бытия, т.е. смыслом бытия и жизни, отношением конечных смыслов к смыслу бесконечному, поэтому здесь фактически не может быть какой-то конкуренции. Наука может, конечно, присвоить себе не подобающее ей достоинство, занять место вероучения, но в таком случае она должна саму себя разоблачать, потому что основным приемом методическим в науке является сомнение во всем и критика. В вере же сомнение хотя и присутствует, но является всегда лишь моментом.

Поводом для путаницы, может быть, послужило то, что вера всегда выражает себя в символах и понятиях, и эти символы и понятия берут свой материал из внешнего мира, так же как и наука. Но наука имеет дело с этим материалом в его буквальном значении, а вера имеет дело с этим материалом в его символическом значении. Земные материалы, такие как камень, гора, вода, река – эти слова в религиозных текстах всегда употребляются в символическом метафорическом смысле. «Дошли воды до самой моей души» - говорит пророк Давид. Вода здесь употребляется в символическом значении бедствий, страданий, греховности.

Наука занимается важными вопросами, но не важнейшими. Все проблемы, которыми занимается наука, относятся к частным вопросам исследования вселенной и обеспечения существования человека. Все научные исследования устремлены к тому, чтобы преобразовать, трансформировать материал этого мира нашими конечными человеческими усилиями. Результаты научных исследований не могут ни подтвердить веры, ни опровергнуть веру, потому что эти области: частные вопросы науки и предельно общие вопросы, касающиеся последней реальности, последнего смысла, последней истины, эти вопросы находятся в разных измерениях.

Более близкой к религиозной области является область исторического исследования, исторической жизни человека, потому что здесь мы уже входим в область происхождения человека, в плоскость выражения его самых важных функций. Человек укоренен в историческом бытии, укоренен во времени. Если по отношению к внешнему миру можно поставить вопрос о его реальности, о свойствах материального вещественного мира и т.д., то по отношению к истории, человек не может занять внешнюю позицию. Мы всегда внутри истории, включены в нее. Время входит в устройство человека, образует человека. И в этом отношении мы можем как раз выделить Библейское откровение в ряду священных книг человечества. Именно Библия являет собой историю прежде всего, не описание мира, как это во многих священных текстах человечества выглядит, когда центром откровения является учение о устройстве мира. Библия же представляет собой исторический рассказ, из которого уже выясняется суть мироздания, его происхождения и устройство самого человека. Человека, общество можно понять только в историческом, временном аспекте, поэтому исторические вопросы теснее связаны с вопросами веры, нежели естественно научные вопросы.

В отношении природы (событий, явлений естественного мира) исследователь должен занимать максимально беспристрастную позицию. В отношении к историческому же бытию такой позиции занять невозможно, потому что человек максимально вовлечен в историческое бытие. Суррогаты и подмены веры, поэтому, и сосредоточены в основном в области исторической. Такой подменой предельного интереса чаще всего бывают националистические воззрения, взгляды. Патриотизм, национализм может занять в мышлении и в чувствах человека место предельного. Здесь сосредоточием национального интереса является национальная история. Человек осознает себя находящимся в истории своего племени, своего государства и таким образом абсолютизирует как само это государства, так и его историю.

Но, несмотря на близость исторических моментов, исторических вопросов к проблематике веры, все равно, вера остается выше, она остается не затронутой вопросами исторической критики. Неоднократно поднимались вопросы в истории христианства о каноничности той или иной книги Откровения, правильности датировки времени жизни того или иного библейского писателя. Потрясли ли эти вопросы, эта критика основы веры? - Нет, потому что нормативным для веры является не исторические реалии, которые содержатся в той или иной книге Откровения, нормативным является тот дух, то ощущение автором абсолютного предельного в условиях его времени и адекватность передачи для нас реальности Абсолюта, т.е. Бога. Если автор, в исторических условиях, Божественную реальность выразил адекватно, то этот автор есть богодухновенный автор. А то, что он для придания большего авторитета своей книге, воспользовался громким именем, это уже литературный прием, который не имеет отношение к содержанию и религиозному качеству этой книги. Поэтому не дело веры решать, правильно ли датируется та или иная книга Откровения. Даже если будет окончательно доказано, что все Пятикнижие написано после Вавилонского пленения, то это никакой особенной религиозной революции не произведет ни в сознании иудаизма, для которого это особенно важно, ни в сознании христианина. То же самое относится к историческим реалиям Новозаветного повествования. И так обстоит дело для любой веры, религии. Совершенно не важно для мусульманина какие интерполяции, вставки существуют, какие постулаты принадлежат самому Мухаммеду, правильно ли считается преемство, потомство Мухаммеда по обеим линиям. Все эти вопросы для того же самого мусульманина вторичны, второстепенны. Главное здесь сила религиозного ведения, которое проявилось в книге под названием Коран.

Конечно, вера включает в себя и уверенность в своем историческом основании. Например, буддизм, относящийся к неисторическому типу религии, не смог избежать внедрения исторической проблематики. Чтобы стать настоящей религией, буддизм должен был допустить историю появления Будды. Для того, чтобы стать прочной и универсальной религией, основной импульс веры должен развернуться в истории, в мифе. Миф это и есть историческая последовательность символов.

Вера всегда находится в истории, она связана с микро-историей, историей самого индивидуума, с той личностью, которая верит. Все погружены в историю, и из истории выйти не может никто.

1.4.2. Вера и философия

И самый, наверно, сложный вопрос – это соотношение веры и философии. Философия имеет то общее с верой, что она также является попыткой ответить на самые общие и сложные вопросы, о природе реальности и человеческого существования, только эта попытка является умственной, интеллектуальной. Философия, так же как наука и история не обнимает всей полноты человеческого бытия и бытия космоса.

Положительная наука, например, знает мировое бытие, как связную совокупность различных процессов - физико-химических, органических, психических. Научная философия пытается определить объективный смысл этих реальных процессов и, с точки зрения идеи их смысла, располагает их в некоторую осмысленную систему целесообразных отношений. «С философской точки зрения, например, будет совершенно правильно думать, что хотя физико-химические процессы сами по себе и бессмысленны, однако существование их все-таки имеет смысл, потому что они фактически представляют собой не механические причины, а условия и средства для развития биологических процессов; и что хотя биологические процессы сами по себе также бессмысленны, однако существование их все таки имеет смысл, потому что и они в свою очередь являются не механическими причинами, а условиями и средствами для развития психических процессов; психические же процессы, как озаренные светом сознания и в большей части своей, слагающиеся из творческих актов мысли и воли, и сами по себе разумны и кроме того еще имеют особый разумный смысл, потому что они представляют собою условия и средства для свободно-творческого развития в мире богатой духовной культуры и высоких моральных ценностей» 8. Следовательно, мировая действительность развивается планомерно. Однако, философское утверждение этой планомерности, само по себе еще нисколько не решает принципиального вопроса о разумном существовании мирового бытия, потому что из факта планомерности, самого по себе, нисколько еще не видно, откуда же именно эта планомерность возникает в мире? Т.е. что же именно определяет собою все мировое бытие, как органическую систему целесообразных средств для достижения духовно-моральных ценностей? И к чему же именно, в конце концов, направляется весь сложный процесс мирового бытия, в силу такого определения конечной цели его?

В религиозном акте, в акте веры участвует центр человеческой личности, а в философии этот центр сосредотачивается в области интеллекта. Философия должна выражать свое понимание, свои прозрения в понятийной терминологической форме, в этом ее родство с наукой. Философия же, которая выражает свои прозрения в символической форме, это уже не совсем философия. Чем отличается философия от науки? - Тем, что философия не устанавливает никаких закономерностей, не требует экспериментальной проверки. Конечно, она должна согласовываться с опытом, но это опыт не естественнонаучный, не тот опыт, который проводится с помощью приборов. Это опыт существования человека, это опыт всей истории, всей культуры человечества и в частности опыт индивидуальный, опыт единичного человека. Философия проверяется жизнью, она не может быть проверена научным, экспериментальным путем. В этом отношении прослеживается ее родство с верой, потому что и истина веры должна быть подтверждена совокупным образом человеческого существования и существования всего мира.

Любое философское понятие, будучи максимально нагруженным в смысловом отношении, являет собой обязательно символ - строгих понятий нет. Строгость понятий всегда связана с его узостью, а философские понятия, наиболее общие категории всегда символически нагружены. Возьмем ли мы философские понятие причинности или сущности – все эти понятия всегда находятся на границе категориальности, символичности и строгой понятийности.

Например, в древней философии не существовало строгого понятия причинности, которое было сформулировано позднее под воздействием развития естественных наук в Новое время. Понятие причинности граничило всегда с поэзией.

У Гераклита встречается такое высказывание: «Ни солнце, ни какие-нибудь планеты не могут нарушить такого порядка, который для них установлен в их движении, иначе их настигнут богиня гнева». Здесь присутствует в такой интуитивной поэтической форме понятие причинности, детерминации, т.е. поведение солнца причинно обусловлено, но интерпретация объяснения этой причинной связи выдвигается символическое, мифологическое. Движение небесного тела зависит от абсолютной воли, в данном случае – от воли демиурга, в распоряжении которого находятся инструменты власти, карательные органы. На этом примере мы видим, как философское понятие причинности граничит с мифологической реальностью.

Бывает, что философское учение начинает претендовать на неподобающее ему место какого-то наставника, учителя правильной жизни. Философ, который как ему кажется, обнаружил структуру бытия, склонен исходя из этой структуры, объяснять абсолютно все, в том числе настоящее, прошлое и будущие и выдвигать закономерности, которым подчиняется жизнь человека реально и идеально. Но понятно, что никакое философское учение не может претендовать на окончательность, на полное познание истины. Обязательно та или иная часть мироздания или устройства человеческой личности останется недоступной для философского исследования. И это проявляется в истории философских учений, когда одно сменяется другим. Правильные интуиции, которые легли в основу учения Платона сохраняют свою силу до нашего времени, но та конкретная форма, которую приняло учение Платонизма, уже отвергнута конкурирующими философскими системами. Появилась система Аристотеля, его же ученика. Затем разложение платонизма приводит к появлению еще нескольких учений: скептицизма, стоицизма, эпикуреизма.

Существует, конечно, истинная философия, совместимая с предельным интересом, с бытием Бога, с реальностью Абсолюта, но эта истинная философия в своей полноте не доступна для человеческого интеллекта, как в силу своей многомерности, так и в силу нашего несовершенства, нашей конечности. Абсолютная истина бесконечна, а способности ума и вообще все функции человека конечны. Мы можем обрабатывать истины Откровения своим интеллектом с благочестивым намерением как можно меньше искажать его, но как это будет у нас получаться – это другой вопрос. Много существовало попыток создания философских систем, совместимых с абсолютным Откровением. Это и схоластика, и учение Фомы Аквинского, Ансельма Кентербирийского, Николая Кузанского. И в рамках Православия, тоже были определенные философские достижения, попытки совмещения философского размышления с догматической истиной.

Что можно сказать о роли философии как учительницы жизни? Она такую роль может сыграть только в определенных рамках. Философия дисциплинирует мышление человека, обучает его определенному мыслительному смирению, открывает для человека наиболее общие вопросы, проблемы и термины, вот в этом ее положительное значение. Когда же философия претендует на познание и проповедь абсолютной истины, здесь она уже превышает свои полномочия.

Психология, психоанализ, медицинские науки тоже пытаются установить бесспорные истины, но общность этих истин очень проблематична. Они могут быть точными в каких-то пределах, а универсальной истины о человеке они дать не могут. Эту универсальную истину дает только религиозное откровение, потому что эта истина должна отвечать предельному интересу человека, который находится в ином плане, в ином измерении, нежели все истины конечных наук.

Мы попытались рассмотреть связь веры с другими функциями человеческого духа и обнаружили довольно плачевную ситуацию: ни естественные науки, ни историческая наука, ни философия не могут претендовать на полное познание истины.

1.4.3. Критерий истины веры

Мы много говорили о том, как истина веры соотносится с истиной науки и философии, а что можно сказать о критерии истины веры? Возможен ли вообще в отношении веры такой критерий? Если подходить к вере как к разновидности знания, которое обладает неполной достоверностью, то, тогда конечно ни о каком критерии истинности речи быть не может. Совсем иначе дело будет обстоять, если мы примем понимание веры, как состояния предельного интереса, предельной охваченности.

Наиболее общий ответ на этот вопрос будет исходить с двух сторон: субъективной и объективной. Субъективный критерий как идущий изнутри нас, изнутри мышления и объективный критерий идущий от полноты самой истины. Проще всего ответить на вопрос с субъективной стороны.

Если исходить из субъективной стороны, то вера истинна, если она адекватно отражает чей-то предельный интерес. В этом слове «чей-то» как раз и сосредоточена вся субъективность. Если во мне, как в верующем человеке ничто не сопротивляется, не упрекает по отношению к предельности того, что предлагает мне данная религиозная символика, если как я не исследую, не анализирую содержание своей веры, нахожу, что действительно, то чему я предан – действительно абсолютно, то с субъективной стороны моя вера истинна.

Например, я как мусульманин, хочу проверить действительно ли я верующий человек. На самом ли деле Аллах - это Абсолют, на самом ли деле ничего выше, реальнее ничего вообще не существует? Может быть, для меня счастье или какие-то выгоды значат больше, чем Аллах, или может, я добрый араб и потом верю в Аллаха? И если я в Аллаха верю не потому, что я араб, не потому что я татарин, не потому что мне хочется получить от Него какие-то выгоды, а потому что меня интересует только Аллах, значит, с субъективной точки зрения, я - правильно верующий, правоверный.

Если мы руководствуемся субъективным критерием веры, то должны проявлять терпимость и признать право за всеми видами веры право на существование, потому что чей-то предельный интерес они выражают. Но если обратимся к объективному критерию, который звучит довольно просто: вера истинна, если ее предельное содержание действительно предельно, то мы поймем, что терпимость должна иметь свои границы. Мы не должны впускать ее в себя настолько, чтобы уже впасть в релятивизм. Здесь мы должны уже исследовать адекватность символов веры. Прежде всего, является ли этот символ живым символом или же он потерял свое значение.

Как мы уже говорили, символы не изобретаются и не вводятся, символы рождаются и умирают. Если символ обладает творческой силой, способной преобразовать бытие человека и общества, то это символ жизненный, жизнеспособный и с субъективной точки зрения он соответствует своему назначению, он выражает бесконечную реальность через реальность конечную, но это еще не главное. Мы должны задать вопрос: «А не является ли этот символ выражением идолопоклоннического интереса?», т.е. не выражает ли этот символ, что-то предварительное, не истинно предельное? Существует опасность, что сам символ может занять место той реальности, которую он символизирует. И только христианство обладает таким символом, который разрушает любую попытку идолопоклонства. Почему мы говорим, что христианство обладает таким символом, а не Православие? Несмотря на различные искажения, которые есть в Католицизме и Протестантизме, именное эта сторона делает их потенциально способными к возвращению к первоначальной истине христианства. Имеется ввиду, конечно, символ Креста. Это тот символ, который является критерием предельности, критерием того, что христианство действительно не является идолопоклоннической верой.

В истинной вере символ должен содержать в себе функцию самоотрицания. Чтобы не подменить реальность, стоящую за символом, самим символом, этот символ должен содержать в себе свое собственное отрицание, т.е. выражая предельное этот символ должен говорить о себе – я не предельный. Вот таким символом является Крест, т.е. Сам Христос, который выражает Божественное аутентичным образом. Сам Христос предотвращает попытки идолопоклонства, уничтожая свое собственное бытие, в качестве объекта поклонения.

Иудеи хотели сделать Христа царем, т.е. хотели поклониться максимальному выражению Божественного, как Самому Божественному. Эту попытку обожествления Христос пресекает с помощью Креста. Любой элемент человеческого, не добирающего до Божественного, уничтожается на Кресте, чтобы реализовать окончательно Божественное. Это парадокс Креста. Крест одновременно уничтожает своего Носителя и этим самым уничтожением проявляет Его абсолютность. И если принят уже символ Креста, то адекватно воспринимаются и другие символы. Скажем, символ иконы, несомненно, несет в себе самоотрицание, поскольку икона указывает не на себя, а на ту реальность, выражением которой она является. Любая икона в какой-то степени родственна Кресту. Но без принятия символа Креста опасность идолопоклонства по отношению к иконе многократно увеличивается, противостоять этой опасности становится для человека очень трудно. Первое, что должно быть принято в христианской символике, в христианской догматике это именно центр Креста, который находится действительно в средоточии всего христианского учения. Крест ставит преграды на пути всякого идолопоклоннического понимания символа Бог. На Кресте уничтожается тот элемент конечного, который легче всего мог бы занять место абсолютного, бесконечного. Человеческое уничтожается для того, чтобы полностью восторжествовало бесконечное, сверхчеловеческое, трансцендентное. Человек Иисус приносит себя в жертву Христу, Себе же, как Богу.

 

Примечания:

1. Несмелов В.И. Вера и знание с точки зрения гносеологии. -С.16.

2. Несмелов В. Догматическая система святого Григория Нисского, СПб. 2000.- С.627.

3. Флоренский П.А. (священник) Столп и утверждение истины. -М.: Правда, 1990. -С.143-165; Налимов В.В. Непрерывность против дискретности в языке и мышлении. - Тбилиси: Изд-во Тбилис. ун-та, 1978.- С.84.

4. Тростников В. Научна ли "научная картина мира"? // Новый мир. - 1989. - №12.-С.261-262.

5. Бердяев. Опыт философского оправдания христианства.- С.327.

6. Белгородский М.Н. Космический провидец // Циолковский К.Э. Причина космоса: Воля вселенной: Научная этика.-М.: Космополис, 1991. -С.8-11.

7. Лосев А.Ф. Диалектика мифа.- М., 2001.- С.134.

8. Несмелов В.И. Вера и знание с точки зрения гносеологии. – Казань, 1992. – С.7

 
  • Карта сайта
  • Поиск
  • Полезные статьи
    спонсоров проекта

     


  •