Казанская духовная семинария Казанская духовная семинария
  •  Главная страница / Библиотека / Дипломные работы выпускников КазДС, рекомендованные к печати / Кузьмин В.И. Основное богословие как уяснение места веры в структуре бытия. / Глава 1 /

Жизнь веры

1.5.1. Вера и сомнение

Мы сказали, что в жизни веры существует аспект участия, соучастия и аспект обособления. Главным образом, в силу существования аспекта обособления существует и такая реальность в жизни веры, как сомнение. Мы можем сомневаться в содержании предельного, а в самом предельном сомневаться не можем, так как это чуждо нашей природе. Если сомнение серьезно, то оно граничит с верой.

Вера – это акт высокого риска. Опыт предельности – это адекватный опыт, а опыт содержания предельности это опыт рискованный, связан он с нашей конечностью. Если мы полностью обладали бы бесконечным, то не было бы ни повода, ни оснований для каких-либо сомнений. «Уже не я живу, а живет во мне Христос», - говорит апостол Павел, но даже у него существует аспект отстраненности. Когда мы говорим о Боге, мы показываем этим, что мы от Него отстранены. Поэтому мистики стараются молчать, даже не богословствовать.

Вспомним преподобного Сергия Радонежского, преподобного Серафима Саровского, как-то не ловко называть их верующими, потому что они не веруют, а живут уже в Боге, т.е. элемент обособленности удален уже в них, побежден. Они не совпали, конечно, с сущностью Бога, но они настолько живут в Боге, что этот элемент отстраненности, а стало быть, и сомнения, в актуальной жизни этого святого не участвует, он сохраняется только, как возможность искушения. Мы знаем, что даже на святых, достигших колоссальных достижений нападают искушения, многолетние искушения. Преподобный Нифонт, например, будучи духовником и наставником всей братии, потерял веру. Он ничего не мог даже почувствовать, когда он думал о Боге. Он только продолжал понимать, что это искушение. Потенциальность сомнения всегда может перейти в актуальность.

Живая вера всегда сопряжена с актуальным или потенциальным сомнением. Если сомнение не существует, то, как правило, мы имеем дело с традиционностью, т.е. человек просто свидетельствует о тех опытах, которые имели его предшественники, а сам этого опыта не постиг.

Если опыт человека лишен противоречия, мужественного противостояния, то скоре всего мы имеем дело с традиционной установкой, потому что верим так, как верили наши предки, или потому что мы русские или японцы. В Индии, например, настоящим индуистом, согласно учению индуиста, может быть только индус. Можем присоединиться к ним, побриться, поставить точку на лоб, все равно, если ты европеец, если ты родился не в Индии, то ты индуистом стать не можешь. Сохранение веры здесь обеспечивается фактом, принадлежности человека к традиционной группе верующих, группе сохраняющей установки этой веры.

В христианстве существует и такая, можно сказать, мертвая вера. С одной стороны, это не желательное явление, здесь нет движения, нет динамики, нет той захваченности, которая может составить опыт веры и реализацию настоящего предельного интереса. С другой стороны формальные структуры все равно необходимы, т.е. логически последовательное изложение вероучения необходимо. Если мы прекратим катехизацию, если мы не будем обучать детей истинам веры, закону Божьему, нравственным заповедям, то мы рискуем потерять и религиозный опыт. Двойственная парадоксальная ситуация. Вера должна быть живой, она должна быть постоянным опытом, с другой стороны вера нуждается в отчетливых, устойчивых, традиционных структурах. Символы должны постоянно воспроизводиться нами в религиозном опыте и с другой стороны они должны формулироваться в истинах веры, в катехизических, вероучительных формулах как нечто внешнее.

В жизни веры присутствует такой фактор, как риск. Вера рискованна, потому что мы имеем дело с тем, что нельзя ни пощупать, ни увидеть. Здесь сообщаемся с тем, о чем можем говорить только на символическом языке. Если этот язык понимается буквально, то мы имеем дело с идолопоклонством. Но если этот язык отвергается, то мы здесь теряем вообще возможность религиозной жизни.

В протестантизме, например, существует тенденция свести символы до минимума из опасения буквализма, когда икона-символ понимается как Бог. Поклонение понимается, как поклонение не изображаемому, а изображению. Вот два фактора риска: первый - это утрата вообще любой возможности религиозного опыта без символа, с другой стороны – идолопоклонство, как буквальное понимание символики. А попыток буквализации веры существует очень много, она идет изнутри от нашей природы. Кальвин как-то сказал, что душа человека – это постоянно действующая фабрика по производству идолов. Буквализация может идти и от общества. В обществе, например, или в группе или в церковном приходе, где старушки твердо буквально верят в чудотворность священного предмета. Даже священнику бывает трудно сохранить трезвую позицию, здравомыслие по отношению к этим чудотворениям.

В социальной группе существует опасность принятия идолопоклоннических интересов веры. В Византийской империи, например, православные императоры не в последнюю очередь покровительствовали Православию, именно потому, что это была единственная государственная религия. Хотя таким образом они осуществляли благое дело, однако же, с другой стороны, они подталкивали христиан к формальному выполнению обряда и таким образом выхолащивали высокие символы.

Существуют внутримировые символы и существуют символы, связывающие с абсолютным миром. Полностью имманентные символы, это символы которые действительно участвуют в той реальности, которую они символизируют, но не выходят за пределы видимого мира. Например, мавзолеи, памятники - символы, которые очень плотно участвовали в жизни социалистического общества, или та же самая пятиконечная звезда, она символизирует идею, а эта идея полностью имманентна, т.е. она полностью находится в пределах мира.

Риск всегда существует именно в силу бесконечного расстояния, отделяющего нас от предмета нашего бесконечного интереса. В любом случае, этот риск веры, даже в максимальном своем проявлении, не способен нас отделить от предмета нашего предельного интереса. И в этом состоит фактор надежности веры. Сомнение может только укрепить веру, потому что если есть сомнение, значит, есть в чем сомневаться, а если есть в чем сомневаться, значит, оно уже существует. Бонавентура прекрасно сказал: «Бога нет, следовательно, Он есть». Это парадоксальное утверждение, которое способно буквально гарантировать сохранение веры. В состоянии максимального провала, полной темноты, ощущения богоотсутствия, мы понимаем Кого нет – Бога, значит Бог есть.

Таким образом, надежность веры, является фактором интеграции человека, личности, т.е. соединение, собирание человека в единое целое. Наш центр укоренен в бесконечном основании и осознавая, реализуя это бесконечное основание мы центрируем, интегрируем свою личность. В акте веры осуществляется центрация человеческой личности. Предельное или бесконечное это не объект среди предметов, а основание всех предметов. Мы говорим о невидимом Боге, невидимом потому что Он является их основанием. И наш настоящий подлинный центр человеческий так же не находится среди классов предметов. Невидимость души говорит не о том, что это какой-то пар невидимый, а это говорит о том, что она находится в другом измерении. Душа не находится в пространстве, времени и причинности.

Когда мы говорим о интеграции личности, то обязательно встает вопрос о теле, потому что полная интегральная личность это не просто дух не имеющий костей, а это цельный человек, аспектами которого являются дух, душа и тело. Тело это равноправный участник жизни веры. Это один из самых сложных моментов в динамике веры, потому что как только мы говорим о телесной жизни, мы сразу затрагиваем весь спектр соматики, психики.

Встает такой вопрос как участие страсти в жизни веры. Должна ли страсть участвовать? Если понимать страсть, как совокупность хаотических влечений, то, конечно, страсть может только ослабить религиозную жизнь. Если же понимать страсть, как волевой импульс, который несет на себе наши мысли, наши чувства, то страсть не бесполезна. Страсти совсем неплохи сами по себе, они «хороши в руках ревнителей доброй жизни». Даже такие страсти, как «вожделение», «сластолюбие», «страх», - допускают сублимацию 1: вожделение превращается в «стремительный порыв желания божественных благ»; сластолюбие – «в блаженство и восхищение ума божественными дарами»; страх – в боязнь ответственности за грех; печаль – в раскаяние 2.

И интегрирующее значение веры проявляется не только в религиозной жизни, оно проявляется даже в простой психологической жизни человека. Верующий человек, как интегрированная личность менее подвержен тому разбросу, который является спутником и причиной соматических расстройств.

1.5.2. Вера и действие

Человек живет и действует среди общества веры. Как связаны эти два фактора, его личная вера и его общественная деятельность? Эта проблема не такая простая, потому что на ней споткнулось все западное христианство. Лютер поставил эту проблему, и не смог дать утвердительного ответа, и выбрал только веру.

Очевидны также искажения католической церкви, которая роль веры принизила в жизни человека. Не обязательно веровать, главное, заслужить спасение, а Церковь за тебя и помолится и даст причастие, чтобы ты спасся, а тебе самому даже не обязательно знать, что Троица есть.

В Православии к этой проблеме отношение другое. Вера и действие здесь это единое целое. Что такое предельный интерес? Это предельное стремление – это стремление слиться с желаемым, а это и есть любовь. Любовь стремится соединиться со своим предметом, участвовать в его жизни и сделать так, чтобы только этому предмету было хорошо. Вера и любовь совпадают в действии.

В идеале человек, отождествляясь с Богом, отождествляется и со всеми существами, которые находятся вокруг него, потому что раз все имеет основу свою в Абсолюте, в Боге, то если мы с основанием всего совпали, то естественно что мы совпали и с тем что на этом основании находится. Совпадение со всем миром, объять любовью весь мир вот задача, которую ставит перед нами православное учение. Отсюда вытекает то, что мы будем смотреть на вещи так, как они есть. Любовный взгляд на вещи это единственный реалистический взгляд. Иначе мы можем приписать вещам иное основание, например, материю. Мы скажем все вещи материальны, значит, имеют в своем основании материю. Значит, зачем нам Бог? Мы другое основание приписали вещи и начинаем их использовать, как материальное, вместо того, чтобы жить с ними, мы начинаем их использовать. И это постепенно углубляется до отчужденности человека не только от Бога, но от мира, от людей и от вещей.

Человек это всегда существо уже в мире, в обществе. Даже если мы от общества изолированы, мы все равно состоим в сообществе. Мы продолжаем быть языковыми существами. Язык это достояние группы, общества. Даже если человек остается один, он продолжает разговаривать с самим собой. Он детерминирован общением. Это учитывается во всех религиях.

Вера есть динамика движения, соединения с истинным бытием, и любовь тоже есть движение к воссоединению. В этом отношении они совпадают и на них строится любое действие человека. Любое действие – это результат стремления. Без стремления невозможно никакое действие. Здесь уже участвует воля, чувства, страсти и таким образом вера получает свое завершение в действии через любовь. И любое общество, любая группа людей, исторически возникающая, устойчива только в том случае, если она основана на движении веры, если есть совместная вера.

Сколько бы мы не исследовали, не анализировали исторических примеров, касающихся племен, народов, государств, империй мы всегда видим, что дольше всего существуют человеческие общности созданные, объединенные верой. Если в основе социума лежит интерес или какое-то обще дело, то устойчивость этого образования определяется тем, на сколько этот интерес и это дело погружены в атмосферу, в стихию веры, т.е. абсолютного предельного интереса. Если интересы, объединяющие людей частичные, не предельные, то рано или поздно это общество распадается.

Так обстоит дело и с великими империями. Например, очень долго существовала Римская империя, объединенная крупным конфессиональным интересом. Римский человек проявлял тенденцию ко все большей и большей универсальности: сначала частная вера, потом охватывается вероучения Аппенинского полуострова, потом Греции, Испании и т.д. Собираются пантеоны богов 3. Римляне ищут все большей и большей общности и пока они ее ищут они существуют и существует империя. Распадается Римская империя, когда она подходит уже к порогу христианства – абсолютной религии, и пасует перед ней. Римская империя прекращает свое существование. Примерно то же самое произошло и с Германской империей.

Исключений нет, особенно яркий пример, иллюстрирующий эту истину, это иудейский народ. Поразительный пример сохранения национальной идентичности через несколько тысячелетий. Других примеров в мире нет. Все, что иудеи смогли добиться, обусловлено их монотеизмом, их абсолютной преданностью вероучению, близкому к предельному. Однако же, если мы правы, то и это неустойчивое образование, потому что интерес все равно не пределен. Бог как бы не был у них возвышен, как бы не был Он отвлечен и всемогущ, все равно остается племенным Богом.

 

Примечания:

1. То есть возведения к высшему, возвышения, поднятия, облагорождения.

2. Добротолюбие. Т.3.- С. 258. Умозрит. и деят. главы, 116.

3. Всемирная история: В 24 т. Т.6. Римский период. – Мн., 1999. – С. 219.

 
  • Карта сайта
  • Поиск
  • Полезные статьи
    спонсоров проекта

     


  •