Казанская духовная семинария Казанская духовная семинария
  •  Главная страница / Библиотека / Работы преподавателя КазДС прот. Игоря Цветкова /

Тринитарность и отрицание в западной и православной ментальности

  Негативный аспект бытия, или, более широко, негативность как таковая, неустранимы из сознания, а, следовательно, и из любого содержательного и конструктивного мышления. Более того, нежелание или неспособность учитывать Ничто столь же характерны для нетворческих эпох, как и его абсолютизация в качестве источника или основы бытия. Нашей скромной задачей будет выявить место негативности в русском менталитете и связать результат с высоко диалектичной догматикой и практикой православного христианства.Первая проблема была поставлена и в значительной степени разрешена в работах Георгия Гачева, серьезному восприятию которых до сих пор препятствует именно указанная поверхностность современного рационализма, так же как и чуждый последнему игровой, эстетический характер сочинений выдающегося культуролога. Гачев, впервые обративший внимание, например, на не имеющее себе равных обилие в русской поэзии отрицающих зачинов («Нет, я не дорожу…», «Не то, что мните вы…», «Нет, я не Байрон…», «Не ветер, вея…», и т. д.), и противопоставлений внутри стихотворений («Но не  тем холодным сном…», «Но не тогда, как с неба…», «Нет, я вам доложу: утрата…» и пр.)[1], делает еще множество тонких наблюдений в этой сфере. Русская негативность, утверждает он - не противопоставляюще-поляризующая, а отличающе-дополняющая. Европейское отрицание, по Гачеву, соответствует замкнуто-раздельной картине мира, космоса, в которой противоположности взаимоисключаются. В русской картине мира преобладает «отверзстость, незавершенность бытия» и, в этом смысле, его бесконечность. «Целое будет – но его нет, и бытие будет – но его нет еще», пишет Гачев. Следовательно, наличное бытие, столь дорогое атеистической традиции западного мышления от Аристотеля до Хайдеггера, есть как бы небытие, что, впрочем, не было неизвестно Гегелю или Ницше, описывавшим бытие как становление.

Нетрудно заметить, что введенные Гачевым категории и понятия прекрасно укладываются в схему диалектики Единого, построенную Платоном, а затем развитую школой неоплатонизма. И самое замечательное здесь – то, что диалектическое движение осуществляется посредством принципа «иного», характерного именно для  русской ментальности, в отличие от западного «противоположное», исказившего у Гегеля и Маркса исконную греческую диалектику. При этом становится ясно, что европейское мышление и мироощущение останавливается на первом результате (гипотезе) рассуждений Парменида: единораздельное замкнутое Сущее, соответствующее плотиновскому Уму. Интеллект перехватывает инициативу и не дает снова соотнести себя с Иным, а замыкает диалектику на себя, обеспечивая многовековое засилье, а затем и террор рациональности (Шестов).

Второе соприкосновение Единого с иным (оно же меон или некатегорическое небытие) как раз и приводит всю структуру в движение становления, описываемого Плотином как жизнь или Душа. Здесь процесс оформлений и определений, свойственных эйдетическому этапу, переходит в собирание целостной жизни. Но это и есть найденная Гачевым – а до него еще ранними славянофилами – парадигма русской ментальности и, между прочим, государственности. А главное – религиозности. Потому что уже давно замечено, что трем принципам неоплатонической диалектики органично соответствуют Лица триипостасного Бога, а исторически догматика христианства складывалась в тесном взаимодействии с развитием неоплатонической концепции – и обратно.

Творцы христианского учения о Боге всегда настаивали на равночестности, совершенной гармонии Лиц святой Троицы, связывая такое равновесие с возможностью спасения, понимаемого как обожение, полное уподобление – действием Святого Духа – Богу, явившемуся в плоти. Естественным условием такого преображения является как раз отрицание того отрицания Божественного замысла, каким выступает мир в его отчужденном состоянии. Это и есть смерть, побеждающая смерть – парадигма, задаваемая воскресением Христовым.

Западная Церковь – а с ней и вся европейская цивилизация – уже к концу первого тысячелетия отказывается от такой концепции христианства, что получает концентрированное выражение в знаменитой добавке Filioque (и от Сына) к общеправославному Символу веры. Центр тяжести Троицы при таком подчинении Духа смещается в сторону интеллекта с образованием своего рода составной Ипостаси Отца-Сына (неоплатонические Единое и Ум). Перевес получают оформляюще-расчленяющие тенденции, существование снова – как у Аристотеля – получает однозначно положительную оценку, укрепляется страх перед небытием, но последнее парадоксальным образом осуществляет ползучую экспансию: разделение выходит из-под контроля, проявляясь в изолирующем индивидуализме, разлагающей аналитичности, и бесконечном «прогрессе», ныне уже достаточно выявившем свой враждебный бытию характер. Мистические движения и мыслители, сначала в рамках католицизма (Майстер Экхарт, Николай Кузанский и др., делавшие акцент на божественном Ничто, Божественном мраке) а затем в протестантизме встречали жесткий отпор. Свет, понимавшийся, прежде всего, как свет интеллекта (lumen naturale rationis) должен был исправно и функционально освещать бытие мира, т.е. существование. Впрочем, западнохристианская духовная элита достаточно быстро обнаружила, что непослушная с виду мистика не слишком сильно отрывается от питающих ее филиоквистических корней и вполне может быть встроена в общую парадигму. Ведь основному принципу антропологии западного христианства – homo non Deus – гораздо ближе полная элиминация отрицания – homo Deus – нежели двойное отрицание, требуемое моделью  обожения: homo non non Deus. Это и есть вскрытая Пиамой Гайденко подмена античного диалектического принципа сквозного присутствия Единого тождеством противоположностей, лежащим, между прочим, и в основании противоречивой системы Вл.Соловьева.

Русское православие, сохранявшее идеал обожения – это сказалось, прежде всего, в обилии явлений святости как описанного выше двойного отрицания, умерщвления смерти – подверглось иной опасности. Если европейская ментальность, получив в результате соотнесения Единого с Иным структуру существования, в дальнейшем этого Иного избегает и боится как дьявола, противоположности Богу, то отечественная, добросовестно осуществившая два контакта с Иным, с последним настолько осваивается, что теряет вкус и чувствительность к структурам, формам, определенностям, различиям, иерархиям, бинарностям – вообще к логичности исключенного третьего.

Глубоко тринитарное русское сознание, однако, объединяет в себе с сущностной триадой «Единое, Ум, Душа» когерентную ей триаду «пребывание, выход, возвращение», выражающую вообще суть диалектики и конституирующую любую другую триадичность, в том числе и саму парадигму «объединения». Последняя требует, ведь, с одной стороны, некоторой разделенности, а с другой – самой возможности Единства как такового. Оптимальным выражением такого устройства бытия, нормативным именно для русского православия, является ключевое положение как Нового Завета, так и человеческого мышления вообще: «Бог есть Дух», где присутствуют и три ипостаси Троицы («есть» как Слово Божие), и три принципа неоплатонической диалектики, и прокловская схема возвращения к Единому. А названная выше опасность заключается в элиминации второго слова формула апостола Иоанна, замене его на тире или вообще на прочерк. Следствия такой небрежности очевидны: это, во-первых, торжество стихии без-различия, размытости (ср. излюбленные темы русской литературы – дорога, ветер, дремота, разгул и т.п.), а, во-вторых – трансценденция любого достигнутого уровня или состояния, становление, поиски всегда «чего-то новенького», вечная неудовлетворенность. Важное место романса в отечественной культуре как раз и определяется max нагнетенностью в нем этих составляющих душевной жизни (3-е Начало!), пусть и категорически и даже катастрофически несовершенной.

Изложенная концепция, предполагающая ненатуралистическое понимание бытия – как условного, так и абсолютного – приводит  к признанию историко-типологической и конфессионально-этнической неоднородности самой негативности. Совершенно очевидный русский негативизм – от монашеского ухода от мира до коммунистической революционности – оказывается позицией тринитарной полноты в сравнении с тремя другими важнейшими типами: часто отмечаемым (напр., Ф.Ницше или И.Эренбургом) иудейским негативизмом («нет» бытию), явным (буддизм) или скрытым (даосизм) восточным («нет» как бытие), и квазипозитивизмом западным («нет» в бытии). Дать формулу российской отрицательности труднее: может быть, это – «нет» для бытия?


[1] Для дальнейшего важно, что именно такая поэзия особенно охотно используется в русских романсах: «Не пробуждай…», «Нет, не тебя…», «…не люби, что ты прежде…», «Не слышно на палубах…», «Уйди…»)

 
  • Карта сайта
  • Поиск
  • Полезные статьи
    спонсоров проекта

     


  •