Казанская духовная семинария Казанская духовная семинария
  •  Главная страница / Библиотека / Работы преподавателя КазДС прот. Игоря Цветкова /

Социальное значение эстетической доминанты русского православия

Решающим для принятия православия на Руси был тот момент, когда князь Владимир услышал от своих послов, что от красоты константинопольского храма св. Софии и совершавшегося в нем богослужения они пришли в полное изумление, так что не могли даже понять, на земле или на небе находятся. С той давней поры и до нашего времени самой характерной чертой русского православия стала неустранимая потребность русской души уже здесь, в условиях земного бытия, ощущать себя участницей и гражданкой небесной жизни, "таинственных миров иных" по выражению старца Зосимы у Достоевского.

Сверхъестественная и здешняя реальности, по убеждению православной Церкви, должны проникнуть друг в друга, гармонически соединиться, божественное - символически выявиться в человеческом, в духовно прекрасной личности. Выразить и воплотить вечное во временном и конечном - эта чисто эстетическая задача на много столетий определила характер русского православия, самыми яркими приметами которого являются прекрасные храмы, изумительные иконы, дивная духовная музыка.

Уже в этом кратком вступлении упомянуты несколько понятий, принципиальная полярность которых должна быть очевидной как для представителей любой конфессии, так и для людей вообще нерелигиозных. А в связи с темой данной конференции можно заметить даже то, что в исламе эта противоположность божественного и человеческого, вечного и временного, сакрального и профанного ощущается не менее, а зачастую даже более остро, нежели в христианстве. Остановимся подробнее на этой важной теме.

Не только человеческая жизнь, но всё мировое бытие есть процесс, протекающий в полярностях: света и темноты, притяжения и отталкивания, порядка и хаоса, свободы и принуждения и т.д. Преодоление иррациональности бытия, необходимое для устойчивого осмысленного существования человека, возможно для человеческой мысли двумя основными способами, грубо говоря, восточным и западным. В первом противоположности уничтожаются как нереальные (майя) в бесконечной, всепоглощающей бездне Абсолютного Бытия (Божества). Это весьма эффективная методика, и её единственным, пожалуй, существенным недостатком является то, что попутно уничтожается и сам человек как свободная самосознающая личность. в которой максимально концентрированы противоречия бытия. Антиэстетичность данного подхода очевидна. Если идеалом провозглашается ничто, то ничего привлекательного выражение этого идеала и не может представлять.

Запрет на изображение в некоторых религиях восточной традиции не в последнюю очередь связан с подсознательным ощущением той горькой правды, что изображать, собственно, и нечего.

Западная, т.е. христианская традиция, основанная на идее и факте Боговоплощения, естественно, избрала подобное же решение и обсуждаемой жизненной проблемы, а именно сочетание противоположностей (coincidencia oppositorum по выражению кардинала Николая Кузанского). Но и здесь, в свою очередь, существует западный и восточный варианты решения. Так, последним словом европейской культуры, которая, в лице католической Церкви, долго вообще не признавала наличие полярностей и противоречий (томизм), стал принцип тождества противоположностей (Гегель, Шеллинг) [1], а в качестве реакции на неоправданный оптимизм такого решения -новое разведение противоположностей и его идеализация в философии жизни (Ницше) или оплакивание в экзистенциализме.

Метафизической основой такого мировоззрения является рационализм, или, что в духе принципа тождества то же самое, иррационализм, а эстетическим коррелятом, как прекрасно показал О. Шпенглер [2] — лирическая поэзия, роман, масляная живопись и мажор-минорная музыка.

Наконец, православной религиозности свойственно допущение противоположностей с одновременным, однако, их возведением к более высокому онтологическому, т.е. сущностно-смысловому принципу. Пресловутая широта русской натуры связана именно с этой готовностью впускать в себя всевозможные противоречия, чтобы с тем более интенсивным ощущением бытийной полноты снять их на повышенном, т.е. духовном уровне. Но это и есть сущность эстетического. Полвека назад знаменитый эссеист и бунтарь, а затем деятель Сопротивления и министр культуры Франции Андре Мальро дал классическую по простоте и изяществу формулу: "Искусство не разрешает проблем, оно их трансцендирует" [3]. Если добавить сюда (разрешающую проблемы) благодать, то и получится, собственно, восточное христианство.

Православие, таким образом, есть, по существу, эстетический феномен, это религия образа. Человек есть образ Божий, призванный достигнуть Первообраза, а человеческое творчество есть образ творчества Божественного, которое ведь допустило, вместе с человеческой свободой, и полный спектр связанных с ней противоположностей.

Именно поэтому не следует, между прочим, преувеличивать опасность сектантства в России. Да, русский человек может, как это предлагал Митя Карамазов, сузить себя, не будучи в силах вместить весь объём христианской задачи, но это будет лишь временным отступлением. Отречься от своей природы православное сознание не может. В свете нашей концепции можно установить даже отчетливую корреляцию склонности к сектантству и неспособности к пониманию искусства, имеющую характер критерия. Так, например, нелепым, т.е. некрасивым с точки зрения данного критерия будет выглядеть участие в виссарионовском сектантстве одного из ведущих музейных работников Татарстана...

Применим нашу концепцию к практически важной проблеме взаимодействия православия и ислама в Поволжье, или, что то же, общения носителей соответствующих культур. Прежде всего, отметим, что, несмотря на большую простоту или, точнее, однозначность ислама по сравнению с христианством, можно с не меньшим правом, чем о русском православии, говорить о тюркском исламе, поскольку этнически семитическая группа контрастирует с тюркской, пожалуй, сильнее, чем славянский и византийский этносы, принадлежащие, по крайней мере, к одной, а именно, индогерманской группе.

Далее, очевидно, что никакие благоглупости вроде "не важно, какая религия, Бог ведь один" не могут скрыть догматической несовместимости православия и ислама. Уже достаточно давно и определённо установлено, что ислам является синтезом побочных, т.е. ошибочных течений в рамках христианства первых шести веков, ближайшим образом несторианства, монофизитства, монофелитства и иконоборчества. В одной из лучших своих работ, "Великий спор и христианская политика", Вл.Соловьев, подробно описав "реакцию восточного начала на христианство в ересях", делает следующее, вполне точное с церковной точки зрения, заключение: "Все это еретическое движение, замыкаемое иконоборчеством, вращаясь вокруг одного основного пункта и с разных сторон подрывая истину совершенного богочеловечества, есть, в сущности, скрытое отрицание самого христианства. Это скрытое отрицание, выражавшееся в ересях, явилось открытым в мусульманстве (курсив автора), которое прямо выступило как другая, не христианская религия; между тем в мусульманском вероучении нет ничего существенного, что не заключалось бы уже в христианских ересях, так что мы или эти ереси должны считать за несовершенные попытки антихристианской религии, или же в мусульманстве должны признать христианскую ересь, только более законченную" [ 4 ].

Не менее разочаровывающими были бы попытки обрести искомое взаимопонимание в области этики. Здесь приходится уповать только на общечеловеческие чувства стадности, эгоизма и взаимной выгоды. Дело в том, что в поведенческой сфере самые сильные стороны и православия и ислама не складываются, а вычитаются. Христианство дает человеку личность и свободу, но требует от него использовать эти бесценные дары для реализации своего богоподобия. т.е. для соединения с Богом. Ислам отделяет Бога и мир бесконечным расстоянием и разрешает человеку ограничиваться миром, но при условии безусловного соблюдения жесточайшей дисциплины, фактически рабства. Когда носители этих типов духовности вступают в общение, соблазном для христианина является мусульманская приземлённость, необязательность богоподобия, которая в сочетании с самосознанием свободной личности даёт весьма взрывоопасную смесь. Для мусульманина же опасным является пример свободы, которую он может усваивать лишь в форме произвола в земном, пренебрегая благотворной для него жёсткой регламентацией шариата.

Результат такого взаимодействия примерно одинаков для обеих сторон. Как русская вольница, в которую вырождается свобода, распластанная по горизонтали, так и "освобожденная" от законов и предписаний посюсторонность мусульманина выливаются в разбой и пьянство. Справедливости ради надо признать, что с первыми это происходит гораздо чаще: corruption optima pessima. Константин Леонтьев имел полное право утверждать, что в России (где, как известно, нет нужды долго скрести русского, чтобы восстановить его генетическую карту) значительно легче найти святого, чем честного [5]. Объяснение следует из всего вышесказанного: православная святость, как и само православие, есть явление не столько этического характера (таков протестантизм), сколько эстетического.

Остаётся признать, что мирное сосуществование столь различных мировоззренческих систем, которое, однако, не только необходимо, но и возможно, и больше того, реализовано на огромном пространстве тюркской России, представляет собой в основном эстетический феномен.

Именно в этой области "русское" православие и "тюркский" ислам неожиданно сближаются. Упомянутый уже Вл. Соловьев увидел преимущество ислама перед христианством в том, что более чем скромные религиозные требования первого мусульмане, в основном, успешно выполняют, тогда как максимализм второго служит только к осуждению большинства не способных на его осуществление христиан [6]. Западные христиане выходят из этого затруднения за счет того, что держат свое христианство и свой быт, так сказать, в разных ящиках сознания. Для эстетического по своей сути православия, как уже сказано выше, это невозможно. Поэтому Россия создает два различных способа объединения веры и быта - мирской и монастырский. Если в Европе в монастырь идут чтобы заниматься наукой, медитацией или миссионерством, то в России удаляются от мира, чтобы жить в вере.

В другом, облегченном, "бытовом" православии планка существенно снижается ("Христос- свет монахам, монахи- снег мирянам"), и ориентиром становится уже не Спаситель, а святой, точнее даже - его эстетический аналог, т. е. икона. Так обеспечивается требуемая слитность быта и веры, что производит благоприятное впечатление и на стремящегося к такому же идеалу мусульманина-тюрка.

Тюркскому этносу, по мнению одного из идеологов евразийства, выдающегося филолога князя Н.С.Трубецкого [7], вообще свойственна склонность к "ясной схематизации сравнительно небогатого и рудиментарного материала....Тюрк любит симметрию, ясность и устойчивое равновесие, но любит, чтобы это было уже дано, а не задано... Потому-то тюрки всегда так охотно брали готовые чужие схемы, принимали иноземные верования.... Заимствуя плод чужого духа, тюрк сразу упрощает его, воспринимает его статически, в готовом виде, и, превратив его в одно лишь незыблемое основание своей душевной и внешней жизни, раз навсегда мумифицирует его, не принимая никакого участия в его внутреннем развитии..,. Благодаря этому нет разлада между мыслью и внешней действительностью, между догматом и действием".

Отмеченной нашим проницательным исследователем спецификой "туранского психологического облика", типологически сближающей религиозную жизнь тюрка и великоросса, можно объяснить, например, гораздо большую, чем это характерно для религии мусульман, терпимость первого к изображениям и вообще живописи. Среди татар много прекрасных художников, а последние события, связанные с желанием местного национального руководства возвратить в Казань из Рима икону Божией матери, показывают, что татарские политики готовы обсуждать не только ее подлинность, но, главное, художественные достоинства и святость древнего образа, не опасаясь навлечь проклятия или даже недовольство мусульманского духовенства. Можно обратить внимание и на огромные достижения татар в таком максимально духовном, по христианским понятиям, виде искусства, как музыка, причем в значительно более широком звуковом, тематическом и идейном диапазоне, нежели, скажем музыкальное творчество мусульман семитского ареала.

Все эти, как и многие другие эстетические аспекты взаимопонимания и взаимодействия ислама и христианства в Поволжье, требуют дальнейшего углубленного изучения и анализа.

 

ЛИТЕРАТУРА

1 Критика немарксистских концепций диалектики. М. МГУ,1988, разд.1, гл.2.

2 Шпенглер О. Закат Европы. Новосибирск: Наука, 1993.

3 Современная буржуазная эстетика. М.: Мысль, 1978, гл.7.

4 Соловьев В.С. Сочинения в 2-х томах. Том 1. М.: Правда, 1989, с.96.

5 Бердяев Николай. Судьба России. М.:Мысль,1990, с.69.

6 Соловьев В. С. Цит. соч., с. 102.

7 Россия между Европой и Западом: евразийский соблазн. Антология. М. 1993.

 
  • Карта сайта
  • Поиск
  • Полезные статьи
    спонсоров проекта

     


  •